Дорогая Редакция 06 октября 2012, 00:37

Наука – это творчество

Наука

Текст, фото: Мария Ерфилова 

Почему русские делают открытия, а американцы – их публикуют? Зачем наши ученые уезжают за границу? Чем отличается «их наука» от «нашей», и как она может стать творческим процессом? Об этом и многом другом высказала свое мнение  сотрудник государственного научного центра вирусологии и биотехнологии «Вектор» Ирина Петрова.



 
– Что для Вас наука?
 

– Наука это познание. И творческая работа! Она строится на внутренней честности и открытости. То есть именно я получила какой-либо результат, именно я его фиксирую, интерпретирую тоже я. Значит, я отвечаю и за выводы. Если человек подтасовал (даже случайно) результат, написал что-то не так, и по его записям нельзя повторить эксперимент, то ученый в нем умер. Он позорит не только себя, но и институт, страну. Когда я читаю про чужие результаты – я должна быть уверена в их достоверности. А иначе науки быть не может.
 
– Как наука может быть творческим процессом?
 

– В любой деятельности есть рутина и однообразная работа. И наука не исключение. Но это не мешает ей быть одновременно и творчеством! Например, передо мной таблички: список из большого числа больных, в которой, к примеру, приведены некоторые данные о них и  результаты проведенных нами лабораторных исследований (ИФА, ОТ-ПЦР, изоляция вируса и секвенирования). Когда я работаю над этими таблицами, то не замечаю времени. Вырисовывается некоторая закономерность или тенденция – становишься таким счастливым человеком! Ты видишь результаты, и они разные. Тут начинается наука. Потому что наука – это осмысление полученных результатов. Экспериментальная работа имеет несколько  этапов: постановка задачи, планирование эксперимента, его проведение и обработка результатов. И всё вместе это очень интересно!
 
– Бывает, когда результаты не поддаются объяснению?
 

– Да, такое бывает. Иногда я делаю вывод, про который мне медики говорят: «Этого быть не может! Вот ты химик, ты не понимаешь». Ну а я что могу сделать? Проверено дважды. Но в привычную (классическую) картину не вписывается. Можно предположить  по какой причине может получиться такой результат, но мы это  не публикуем. Потом проходит лет семь, и за границей выходит статья, где точно такой же случай, как был у нас, и они имеют смелость это утверждать.
 
– Почему мы не имеем этой смелости?
 

– Надо или быть очень уверенным в себе или иметь хорошее финансирование.  В России проведение анализов требует очень больших затрат.  У нас таких денег нет. За рубежом есть специальные центры, клиники при университетах.  У них это хорошо оплачиваемая работа. Я сама ездила в Америку и всё это знаю не понаслышке. Там много работы, но там всё для работы. А здесь даже реактивы приходится добывать с большим трудом.
 
– Дело только в финансировании?

– Не совсем. Влияет еще и то, что наш ученый не всегда может спланировать эксперимент. Всегда желательно иметь информацию о  человеке до болезни, во время нее и после. «До болезни» обычно не бывает – потому что не знаешь, кто заболеет, и используешь среднюю статистику.  Но эта проблема есть и за рубежом.  Часто мы не можем получить информацию об организме человека даже после болезни.  Пациенты (больные краснухой)  три дня отлежали, сыпь пропала, их выписали. А приезжаешь к ним потом с просьбой повторно сдать кровь, они отказываются: «Не хотим, и не будем!».
 
 – Многие Ваши коллеги уехали за рубеж. Как Вы к этому относитесь?
 

– Я не могу сказать, что я русофил. У меня с детства не было такого понятия «национальность». Когда я поступала в Москве в университет, для меня было шоком, что евреев не берут учиться на некоторые факультеты. Я не считаю, что те, кто уехал – «предатели родины». Очень многие уезжали из-за детей. В России стало сильно меняться образование, начали вводить платное обучение в университетах. Когда уезжаешь в возрасте 30 лет – это нормально. Потом и дети, и внуки там. А позже – уже сложнее.
 
– Вы бы смогли уехать?
 

– Я бы не смогла жить за границей. Каждый язык, помимо значения слов, несет в себе другую нагрузку – звуковые вибрации. Десять человек пройдет мимо тебя и все скажут «здравствуйте». С одной скоростью, в одной тональности. Но все – по-разному! При этом чувствуешь, что тебе человек желает. Английский же язык для меня был всегда внутренне неприемлем. В Америке я первое время эмоционально задыхалась. Они все дежурно улыбаются. Корректные, вежливые, никто не переходит определенных границ общения. Но не до такой же степени!.. А так нас постоянно зовут в штаты. Мужа много раз приглашали на постоянное место жительства за границу. Но он тоже не хочет. А зачем? Мы даже не рассматривали этот вопрос серьезно.
 
– Есть отличия в подходах к работе – «у них» и «у нас»?
 

– В Америке чаще всего работают «по протоколу». Есть определенный набор задач, которые нужно выполнить. И всё на этом.  А когда ты сам в сотый раз изобретаешь велосипед, это всегда хоть и утомительно, но интересно! Им предоставлены все удобства, а у нас часто не хватает нужных элементов, реактивов. И наши ученые знают в этом случае, чем заменить. Находят разные пути решения задачи. Кто с детства считает только на калькуляторе, тот ни головой не сосчитает, ни в столбик.  
 
Я не считаю правильным уезжать туда. Но молодым людям нужны деньги, чтобы строить семью. На что жить, как жить? Это не только проблема «Вектора» – это проблема нашего времени, и я не знаю, как она будет решаться.
 
– Что самое важное в науке?
 

– Гармония с собой и с миром. Это даже самое важное по жизни. Человек должен делать то, что ему в итоге доставляет удовольствие, от чего он получает творческое удовлетворение. Когда внутри у человека гармония – его и воспринимают так, не зависимо от того, как он одет и как выглядит. Он един с миром, и весь мир есть у него внутри. 


2

Комментарии (0)


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.